Джебран Халиль Джебран

[Aovin]

ПУГАЛО
Однажды я спросил у пугала:
-- Неужто тебе не надоело стоять посреди этого заброшенного поля?
И услышал в ответ:
-- Пугать ворон -- радость такая большая и глубокая, что мне это никогда не надоест.
-- Верные слова! -- согласился я, немного поразмыслив.-- Мне и самому эта радость знакома.
-- Только тому она знакома, кто набит соломой,-- промолвило пугало.
Я ушел тогда, не зная, что и думать -- польстить мне оно хотело или унизить?
Минул год, пугало за это время сделалось философом.
И когда я вновь проходил мимо него, я увидел, как две вороны вьют гнездо у него под шляпой.

МОГИЛЬЩИК
Раз, когда я хоронил одно из моих умерших "я", проходивший мимо могильщик проговорил:
-- Из всех, кто хоронит здесь своих мертвецов, ты один мне по нраву.
-- Рад это слышать,-- сказал я,-- но чем же я так полюбился тебе?

-- А тем,-- отвечал он,-- что другие приходят и уходят с плачем, один ты приходишь с улыбкой и уходишь с улыбкой.

ВЕЛИЧАЙШЕЕ МОРЕ
Мы с моей душой отправились искупаться в великом море. Выйдя на берег, мы решили приискать скрытый от чужих взоров уединенный уголок.
Дорогой мы встретили человека, сидевшего на сером утесе, который доставал соль из мешка и по щепотке бросал ее в море.

-- Это пессимист,-- сказала мне душа.-- Мы не станем здесь купаться. Поищем другое место.
Мы двинулись дальше и дошли до небольшой бухты, где увидели человека, стоявшего на белом утесе. В руках у него был ларец, украшенный драгоценными каменьями, из которого он доставал кусочки сахару и бросал в море.
-- Это оптимист,-- заметила душа.-- Он тоже не должен видеть нас голыми.
Мы пошли дальше и на отмели увидели человека, который подбирал дохлых рыб и бережно опускал их в воду.
-- Не будем купаться на глазах у него,-- сказала мне душа.-- Он филантроп.

И мы прошли мимо.
ЧУТЬ дальше мы увидели человека, который обводил контур своей тени на песке. Высокая волна смывала рисунок. Но он без устали продолжал свое занятие.
-- Он мистик,-- вымолвила душа.-- Оставим его. И мы шли дальше по взморью, пока не увидели человека, который, укрывшись в прибрежной пещере, собирал пену и наполнял ею алавастровую чашу.
-- Это идеалист,-- шепнула мне душа.-- Уж он-то никак не должен видеть нашей наготы!
И мы отправились дальше. Вдруг мы услышали чей-то крик: "Вот море. Вот глубокое море. Вот неоглядное могучее море!"
Когда же мы вышли к тому месту, откуда доносился голос, нашим глазам предстал человек, стоявший к морю спиною, который, приложив к уху раковину, вслушивался в ее глухой гул.
-- Пойдем дальше,-- предложила мне душа.-- Он реалист -- тот, что поворачивается спиною к целому, которого ему не объять, и пробавляется какой-нибудь частицей.
И опять нам пришлось пуститься в путь. На покрытом водорослями берегу среди скал мы приметили человека, который лежал, зарывшись в песок с головой. И тут я сказал моей душе:
-- Вот где мы можем искупаться -- уж он-то нас не увидит.
-- Нет! ни за что! -- воскликнула душа.-- Ведь он из них самый зловредный. Это же святоша.

И великая грусть легла на лицо моей души и проникла в ее голос.
-- Уйдем отсюда,-- промолвила она.-- Здесь нам все равно не найти уединенного, укромного места для купания. Я не хочу, чтобы этот ветер развевал мои золотистые волосы, чтобы струп этого воздуха коснулись моей белой груди, и не позволю солнечному свету обнажить мою святую наготу.
И мы покинули те берега и отправились на поиски Величайшего Моря.

КОГДА РОДИЛАСЬ МОЯ ПЕЧАЛЬ
Когда родилась моя Печаль, я заботливо выхаживал ее и оберегал снежностью и любовью.
Моя Печаль росла, как и все живое, росла сильная, прекрасная,исполненная прелести и очарования.
И мы с Печалью любили друг друга и любили окружавший нас мир, потомучто у Печали было доброе сердце и мое рядом с нею становилось добрее.
Когда мы с Печалью разговаривали, наши дни обретали крылья и сновидения обвивали наши ночи, потому что Печаль говорила ярким языком и мой язык
становился рядом с нею ярче.
Когда мы с Печалью пели, соседи садились у окон послушать нас, потому что наши песни были глубокими, как море, и их мелодии были полны причудливых
воспоминаний.
Когда мы шли вместе с Печалью, люди провожали нас нежным взглядом и шептали вслед самые ласковые слова. А иной раз посматривали на нас
завистливыми глазами, потому что Печаль была благородна и я гордился ею.
Но моя Печаль умерла, как умирает все живое, и оставила меня наедине с моими мыслями и раздумьями. И теперь, когда я говорю, слова свинцом падают с губ. Когда я пою, соседи не хотят слушать моих песен. Когда иду по улице,никто даже не взглянет на меня. И только во сне я слышу, как кто-то сочувственно говорит:
-- Глядите, вот лежит человек, чья Печаль умерла.
... А КОГДА РОДИЛАСЬ МОЯ РАДОСТЬ
А когда родилась моя Радость, я взял ее на руки и, взойдя на кровлю
дома, вскричал:
-- Приходите, соседи, посмотрите, что за Радость сегодня родилась у
меня! Приходите, люди добрые, поглядите, как она беззаботно веселится и
смеется под солнцем!
Но, к моему великому изумлению, ни один из соседей не пожелал посмотреть на мою Радость.
Семь месяцев подряд каждый день я всходил на кровлю дома и возвещал рождение Радости, однако никто не внимал моим словам. Так мы и жили, я и Радость, в полном одиночестве, и никому не было до нас дела.
И вот лицо Радости сделалось бледным и печальным, потому что ничье другое сердце, кроме моего, не восторгалось ее очарованием и ничьи другие
губы не касались поцелуем ее губ.
И вот Радость моя умерла -- не вынесла одиночества.
И теперь я лишь тогда вспоминаю умершую Радость, когда вспоминаю умершую Печаль. Но память -- это осенний лист, который, прошелестев на
ветру, умолкает навсегда.

Из книги "Безумец. Его притчи и стихи

[groul]

Аовин, все же есть разница между "ненавидеть учение другого" и "ненавидить другого", тебе так не кажется?

[Aovin]

V dannom chastnom sluchae odno sleduet iz drugogo

[groul]

Для кого как...

[Aovin]

Originally posted by groul
Для кого как...

[mk]

Ты спрашиваешь, как я стал безумцем. Случилось это так.
В незапамятные времена, когда многие боги еще не родились, я очнулся от глубокого сна и увидел, что мои маски похищены -- все семь масок, которые я сам вылепил и носил в семи жизнях,-- и я, без маски, пустился бежать по людным улицам с воплем: "Воры, гнусные воры!"
Мужчины и женщины насмехались надо мной, а иные, в испуге, прятались в домах.
Когда я вбежал на рыночную площадь, один юноша, стоявший на кровле дома, воскликнул: "Глядите, глядите, безумец!" Я поднял на него взор, и солнце впервые поцеловало мое голое лицо. Впервые солнце поцеловало мое голое лицо, моя душа вспыхнула любовью к солнцу, и маски сделались лишними. И в исступлении я вскричал: "Блаженны, блаженны воры, похитившие мои маски!"
Так я стал безумцем.

[mk]

В глухой полночный час я слышал сквозь сон, как семь моих ликов собрались вместе и шепотом вели такой разговор между собою:
Первый Лик: Вот здесь, в этом безумце, я прожил все эти годы и единственным моим занятием было -- днем растравлять его боль, а по ночам бередить его тоску. Я не хочу больше мириться со своей участью и восстаю.
Второй Лик: Мой брат, ты несравненно удачливей меня, ибо мне выпал жребий быть веселым ликом этого безумца. Я смеюсь его смехом, пою его счастливые часы, и мои трижды окрыленные ноги вихрем пляски возносят его самые светлые мысли. Нет, это я восстану против своего постылого существования.
Третий Лик: Что же тогда сказать мне, одержимому любовью лику, пылающему факелу неистовой страсти и безудержных желаний? Это я, томимый любовью лик, восстану против безумца.
Четвертый Лик: Я -- самый жалкий из вас, ибо мне выпало на долю лишь смертельное отвращение и гнусная ненависть. Нет, это я, подобный буре лик, рожденный в черных пещерах Ада, откажусь служить безумцу.
Пятый Лик: Нет, не ты, а я, мыслящий, причудливый лик, лик голода и жажды, обреченный скитаться, не зная ни минуты покоя, в поисках всего непознанного и еще не сущего, это я восстану.
Шестой Лик: Я, лик-труженик, жалкий поденщик, терпеливыми руками и тоскующими глазами леплю образы из дней и сообщаю новые, вечные формы бесформенным частицам -- это я, один-единственный, восстану против неугомонного безумца.
Седьмой Лик: Удивительно, что все вы восстаете против этого человека, ведь каждый из вас должен избыть уготованную ему судьбу. О, я почел бы за благо уподобиться любому из вас, чтобы только иметь свой жребий! Но я -- лишенный всего праздный лик, что пребывает в немом пустынном нигде и никогда, в то время как вы воссоздаете жизнь. Теперь посудите сами, мои соседи, кто из нас должен восстать, вы или я?
Так молвил седьмой лик, и шесть других поглядели на него с сочувствием, но не обмолвились ни единым словом, и в сгустившейся полночной мгле один за другим погрузились в сон, охваченные каким-то незнакомым счастливым смирением.
Только седьмой лик, не сомкнув глаз, продолжал пристально вглядываться в ничто, стоящее за всякой вещью.

[Ashuna]

Ваши дети – не дети вам.
Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.
Они приходят благодаря вам, но не от вас,
И хотя они с вами, они не принадлежат вам.
Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли,
Ибо у них есть свои мысли.
Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам,
Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня,

где вы не можете побывать даже в мечтах.
Вы можете стараться походить на них,

но не стремитесь сделать их похожими на себя.
Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается

на вчерашнем дне.
Вы – луки, из которых ваши дети, как живые стрелы,

посланы вперед.
Стрелок видит цель на пути бесконечности и сгибает вас
Своей силой, чтобы стрелы летели быстро и далеко.
Пусть ваш изгиб в руке стрелка станет вам радостью;
Ибо как любит Он летящую стрелу,

так любит Он и лук, остающийся на месте.

[Ashuna]

Но пусть близость ваша не будет чрезмерной,
И пусть ветры небесные пляшут между вами.
Любите друг друга, но не превращайте любовь в оковы:
Пускай лучше она будет волнующимся морем

между берегами ваших душ.
Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши.
Давайте друг другу свой хлеб,

но не ешьте от одного каравая.
Пойте, танцуйте вместе и радуйтесь, но пусть каждый из

вас будет одинок, как одиноки струны лютни,

хотя они трепещут единой музыкой.
Отдайте ваши сердца, но не во владение друг другу.
Ибо лишь рука Жизни может вместить ваши сердца.
Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу:
Ибо колонны храма стоят порознь,
И дуб и кипарис растут не в тени друг друга.

[Gayka]

Ashuna, great!

[Ashuna]

Когда любовь поманит - следуйте ей, Хотя ее пути тяжелы и
круты. И когда ее крылья обнимут вас - не сопротивляйтесь ей, Хотя меч,
спрятанный в крыльях, может поранить вас. И когда она говорит с вами -верьте
ей, Хотя ее голос может разрушить ваши мечты, как северный ветер превращает
в пустыню сады.

Потому что любовь и надевает корону на вашу голову, но она и распинает
вас на кресте. Ведь она не только для вашего роста, но и для подрезания
веток, чтоб придать форму вашему дереву. Ведь она не только поднимается
до самого высокого в вас и ласкает нежные ветви, что дрожат на солнце.
Но и опускается до самых ваших корней, их сотрясает в объятиях с землей.


Как листья кукурузного початка обнимают початок - она прижимает вас
к себе. И как початок, она бьет вас, делая свободным от одежд, оставляя
лишь зерна. И как зерна, она просеивает вас, освобождая от шелухи. И как
чистые зерна початка, она толчет вас до белой муки. И как муку, она месит
вас, превращая в мягкое тесто. И тогда только ставит вас в свой священный
огонь, чтобы вы могли стать священным хлебом на священном пиршестве Бога.


Все это сделает с вами любовь, чтобы вы могли узнать секреты своего
сердца и в этом знании стать частицей самого сердца Жизни. Но только, если
испугавшись, вы будете искать лишь спокойствия любви и наслаждения любви,
Тогда лучше для вас сразу закрыть свою наготу и уйти с молотильного тока
любви, Уйти в мир безвременья, где вы будете смеяться, но не всем своим
смехом, и плакать, но не всеми своими слезами.

Любовь не дает ничего, кроме самой себя, и не берет ничего, кроме самой
себя. Поэтому любовь не обладает ничем, но и ею нельзя обладать, Ведь любви
достаточно только любви.

Когда вы любите, вы не должны говорить: "Бог находиться в моем
сердце", а скорее: "Я нахожусь в сердце Бога". И не думайте,
что вы можете направлять любовь в ее теченьи, потому что любовь, если она
найдет вас достойным, сама направит вас.

У любви есть одно лишь желание - осуществить себя. Поэтому, если вы
любите, пусть у вашей любви будут такие желания: Растаять и стать как бегущий
ручей, что поет свою мелодию ночи. Познать боль чрезмерной нежности. Быть
раненным собственным пониманием любви, И кровоточить охотно и с радостью.
Просыпаться на рассвете с окрыленным сердцем и благодарить за еще день
любви; Отдыхать в полуденный час, размышляя о любовном восторге; Возвращаться
домой вечером с радостью; И засыпать с молитвой за свою возлюбленную в
сердце и песней благодарности на губах.

[Aovin]

Есть несколько поэтических символов Ливана: исстари ими были его величественные горы, воспетые поэтами и писателями, и знаменитый ливанский кедр, изображенный в национальном гербе страны. В XX веке третьим символом стало имя Джебрана Халиля Джебрана – писателя, философа и художника. Слава Джебрана выходит далеко за пределы его родины и его времени. Сегодня его сочинения известны во многих странах. До сих пор это самый популярный, переводимый и читаемый на Востоке и Западе арабский автор XX столетия. Одно за другим выходят переиздания его книг на всех основных языках мира. Публикуются биография писателя, воспоминания о нем, переписка с друзьями. Не затухают дискуссии о творчестве Джебрана. Его литературно-художественное наследие служит предметом всевозможных сопоставлений: с Блейком, Уитменом, Ницше, Новалисом. Унамуно... Его стихи положены на музыку. Герои Джебрана появляются на сценах ливанских театров.
Отдавая дань памяти, ЮНЕСКО включила Джебрана в число крупнейших представителей «класса 83-го года» наряду с К.Марксом, М.Лютером, Л.Эйлером, Стендалем, Ф.Кафкой и Р.Вагнером, отметив, что «каждый из них по-своему способствовал формированию культурной самобытности своего народа; но в то же время их творчество имеет универсальное значение» .
Начало изучению творчества Д.Х.Джебрана в нашей стране положил глава российской арабистики академик И.Ю.Крачковский, которому принадлежат и первые переводы его ранних произведений на русский язык. Он называл Джебрана «властителем дум на арабском Востоке», «одной из самых крупных и оригинальных фигур современной арабской литературы». Впервые сочинения Джебрана в переводе на русский язык увидели свет в середине 1950-х годов. С тех пор они выдержали не одно издание.
Джебран Халиль Джебран родился 6 января 1883 г. в Бшарре, небольшом горном селении на севере Ливана, в обедневшей христианской семье. Он рано познал нужду и лишения. Ливан, входивший в ту пору в пределы Сирии – тогдашней провинции Османской империи, переживал трудный период своей истории. Как и многие тысячи соотечественников, семья Джебрана в поисках лучшей доли эмигрирует в 1895 году в Соединенные Штаты.
Они поселились на окраине Бостона в бедном китайском квартале. Здесь Джебран посещает школу для детей иммигрантов. Оказавшись способным учеником, делает первые успехи в английском, с увлечением занимается рисованием, к которому пристрастился еще в родном Бшарре. Жизнь на чужбине для семейства Джебранов была нелегкой – постоянное безденежье, существование часто на грани нищеты и отчаяния. Мать, человек деятельный и неунывающий, работает не щадя себя. И только благодаря ее усилиям им удается сводить концы с концами. По признанию Джебрана, первые два года в Бостоне были самыми трудными в его жизни. Он с теплотой и благодарностью вспоминал школьных учителей, которые обратили на него внимание, оценив его прирожденный талант рисовальщика, и способствовали развитию его дарования.
Судьба сводит его, еще подростка, с художническими кругами бостонской интеллигенции.
Главным его увлечением по-прежнему остается рисование. Он много читает, живо интересуется мифологическими сюжетами и древней историей, настолько захватывающими его, что он объявляет себя язычником. Его любимым писателем становится Морис Метерлинк, чьи произведения он даже пытается иллюстрировать, а впоследствии Уолт Уитмен, Ралф Уолдо Эмерсон, Уильям Батлер Йитс и английские поэты-романтики.
Семья, однако, решает, что Джебран должен завершить свое образование на родине. В 1898 г. он уезжает в Бейрут. В течение четырех лет он учится там в «Мадрасат аль-Хикма» – «Училище Мудрости», которое было тогда одним из немногих представительных национальных учебных заведений в Ливане. Здесь он знакомится с работами арабских просветителей – Ахмеда Фариса аш-Шидйака, Фрэнсиса Марраша и Адиба Исхака, с идеями Руссо и энциклопедистов, с французской романтической литературой. В 1902 г. Джебран возвращается в Бостон. Семью его постигает горе: за короткое время он теряет своих близких – умирают сестра, брат и мать. И он остается в Америке один с младшей сестрой Марианной. В этот тяжелый период помощь им оказывают американские друзья Джебрана, поверившие в его талант. Он продолжает занятия рисованием и начинает писать. К этому времени относятся его первые литературные опыты. В 1904–1905 гг. в Нью-Йорке появляются первые публикации его сочинений на арабском языке: «Видение», «Огненные буквы», «Жизнь любви», выходит в свет первое крупное эссе «Музыка».
Джебран погружается в атмосферу духовной жизни бостонских интеллектуалов, увлекавшихся в ту пору различными восточными религиозно-философскими учениями.
В 1904 г. в студии Дэя открывается первая выставка работ Джебрана. На ней Джебран встречается с Мэри Элизабет Хаскелл, директором женской гимназии в Бостоне. Человек широких взглядов и тонкого ума, она в будущем станет ближайшим другом Джебрана и во многом определит его судьбу как художника и писателя, да и как человека. Ей он посвятит многие свои произведения.
В 1908 г., при поддержке М.Хаскелл, Джебран едет во Францию совершенствоваться в живописи. В Париже, этом средоточии художественной и интеллектуальной жизни Европы начала XX в., он проводит два года. Посещает занятия в Школе изящных искусств и Академии Жулиан, берет уроки у художника Пьера Марселя Беронно, сам дает уроки рисования и композиции, участвует в выставках и конкурсах, на одном из которых его живописная работа удостаивается серебряной медали. В Париже он начинает серию портретов известных современных художников, писателей, музыкантов, актеров; среди них Роден, Дебюсси, Ростан, Сара Бернар. Много времени он отдает занятиям литературой. В этот период им написаны повесть «Сломанные крылья», стихотворение в прозе «День моего рождения», эссе «Голос поэта». В переводе на французский язык издается одна из его ранних новелл «Марта из Бана».
В 1910 г. Джебран возвращается в Америку. Вскоре он решает переехать из Бостона в Нью-Йорк, бывший в те годы центром культурной жизни арабских эмигрантов в Соединенных Штатах. В 1911 г. он снимает студию на западной стороне Десятой улицы Манхэттена, где живет вплоть до своей смерти в 1931 г.
Десятые – двадцатые годы можно назвать «золотым сезоном» Джебрана-писателя: в Нью-Йорке одна за другой издаются его книги – «Сломанные крылья» (1912), «Слеза и улыбка» (1914), «Безумец» (1918), «Шествия» (1919), «Предтеча» (1920), «Бури» (1920), «Пророк» (1923) и другие. Придавая особое значение графическому оформлению собственных книг, Джебран сам иллюстрировал их. Во многих своих работах он пытается осуществить популярную в те годы идею органического слияния принципов разных видов искусства в творческом акте художника, старается достичь внутреннего единства формы, сплава музыкальной гармонии, ритмико-интонационного рисунка стихотворно-прозаического текста и пластических образов своей живописи и графики. Своеобразное и выразительное художественное творчество Джебрана было высоко оценено современниками, называвшими его «Уильямом Блейком XX века». Сочинения его издаются не только в Нью-Йорке, но и на Востоке – в Египте, привлекая к себе внимание арабской критики и вызывая горячие споры. Растет его известность как одного из наиболее интересных арабских литераторов.
Джебран принадлежит к числу двуязычных авторов. Если первые свои книги он сочиняет на арабском языке, то с 1918 г., после выхода сборника «Безумец», он пишет в основном по-английски и постепенно приобретает популярность в англоязычном мире. Феномен двуязычия не часто встречается в литературной практике. История современной мировой литературы знает мало примеров писателей, достигших совершенства и выработавших свой стиль на двух разных языках. В арабской – это, помимо Джебрана, ливанцы Амин ар-Рейхани и Михаил Нуайме, писавшие также по-арабски и по-английски, в индийской – Рабиндранат Тагор, творивший на бенгальском и английском, в чилийской – испано-франкоязычный поэт Висенте Уидобро, а в русской – Владимир Набоков и Иосиф Бродский, писавшие на родном языке и на английском.
В годы Первой мировой войны, в которой Ливан сильно пострадал, Джебран не мог оставаться безучастным наблюдателем трагических событий. В его родной стране царили террор турецких властей, разруха, непомерные поборы; десятки тысяч людей гибли от голода и вспыхнувших эпидемий. В его позиции по отношению к войне обнаруживалась известная противоречивость; противник войны как «величайшей несправедливости», он тем не менее мыслит ее как бурю, стихию, способную очистить арабский мир от скверны зла, насилия и лжи, питает надежду на поражение и распад Османской империи и утверждение Ливана и Сирии в своей самостоятельности. Он был среди тех ливанских эмигрантов в Америке, кто принимал самое деятельное участие в оказании помощи голодающему населению Ливана. Мир и война – тема, постоянно присутствующая в книгах Джебрана, над которыми он работает в эти годы («Безумец», «Предтеча», «Бури»).
К началу 20-х гг. Джебран становится одним из ведущих деятелей художественного и интеллектуального авангарда арабской эмиграции, законодателем вкусов так называемой сиро-американской школы, объединявшей писателей – выходцев из Сирии и Ливана, и сыгравшей значительную роль в истории арабской культуры XX в. К тому времени в США существовало множество арабских эмигрантских обществ, союзов, центров, ассоциаций и клубов, издавались многочисленные газеты и журналы на арабском языке. Еще в годы войны вокруг Джебрана сплачивается группа молодых арабо-американских писателей и издателей, среди них – Насиб Арида, Абд аль-Масих Хаддад, Илия Абу Мали, Михаил Нуайме и другие. Эта группа оформляется в 1920 г. в «Писательскую лигу» – влиятельную организацию литераторов-единомышленников, «братьев по духу Истины», по определению Джебрана. Он стал ее вдохновителем и главой. Члены Лиги, принадлежа к разным литературным направлениям, соединяли свои усилия, дабы содействовать развитию арабского языка и литературы в Америке и на арабском Востоке, преодолевать консерватизм, приверженность старым, академическим образцам и изыскивать новые способы и формы художественного творчества. Сочинения их печатались в эмигрантской газете «Ас-Саих» («Путник»), журнале «Аль-Фунун» («Искусства») и альманахе «Писательской лиги», выходивших в Нью-Йорке на арабском языке. Несмотря на то, что «Писательская лига» просуществовала недолго, влияние ее на развитие и обновление современной арабской литературы чрезвычайно велико.
Последние годы жизни Джебран часто и тяжело болеет. Врачи запрещают ему работать, но он не прекращает писать. За месяц до его смерти в Нью-Йорке выходит книга «Боги земли», плод его долголетних трудов. 10 апреля 1931 г. Джебран умирает. Согласно завещанию писателя, его тело было перевезено в Ливан и погребено в стенах монастыря Map Саркис в Бшарре.
Творчество Джебрана Халиля Джебрана занимает особое место в истории арабской литературы и мысли XX в. Вместе с Амином ар-Рейхани (1876-1940) он стоял у истоков арабского романтизма как литературно-философского направления.

В. Марков

[Aovin]

Мой друг, я не таков, каким кажусь тебе. Кажимость – всего лишь одежда, которую я ношу, – со тщанием сотканная одежда, оберегающая меня от твоих расспросов, и тебя – от моего безразличия.

Мое «Я», друг мой, обитает в доме молчания, и там оно пребудет вовек, непознанное и недосягаемое.

Я не хочу, чтобы ты верил моим словам и полагался на то, что я делаю, ибо мои слова не более как твои собственные мысли, обретшие звучание, а дела мои – твои воплощенные надежды.
Когда ты говоришь: «Ветер веет на восток», я соглашаюсь: «Да, он веет на восток», ибо не хочу, чтобы ты знал, что разум мой обитает не на ветру, но на море.

Ты не можешь понять мои мысли, рассекающие морскую гладь, но я и не хочу, чтобы ты их понимал. Я буду в море один.

Когда для тебя день, мой друг, для меня – ночь; но и тогда я говорю о полудне, что пляшет на холмах, и о лиловой тени, скользящей по долине, ибо тебе недоступны песни моей тьмы и не дано увидеть, как мои крылья бьются о звезды, – и я рад, что ты этого не слышишь и не видишь. Я буду с ночью наедине.

Когда ты всходишь в свой Рай, а я спускаюсь в свой Ад – даже тогда ты зовешь меня с другого края непреодолимой бездны: «Мой спутник, мой товарищ!» – и в ответ я зову тебя: «Мой товарищ, мой спутник!» – ибо не хочу, чтобы ты увидел мой Ад – пламя опалит твой взор, ты задохнешься дымом. К тому же я слишком люблю свой Ад, чтобы допустить тебя туда. Я буду в Аду один.

Ты любишь Справедливость, Истину и Красоту, и я, тебе же на пользу, говорю, что любить их – достойно и прекрасно. Но в душе смеюсь над твоей любовью. И все же не хочу, чтобы ты слышал мой смех. Я буду смеяться один.

Мой друг, ты – добр, осмотрителен и мудр, ты само совершенство, и я тоже говорю с тобою мудро и осмотрительно. И все же я безумец. Но я таю безумие под маской. И буду безумствовать один.
Мой друг, ты вовсе мне не друг, но как мне втолковать тебе это? Мой путь отличен от твоего, хотя мы идем вместе, рука об руку.

[Aovin]

Люди – рабы жизни, и сама жизнь – рабство, бесчестием и позором покрывающая их дни, слезами и кровью наполняющая их ночи.
Семь тысяч лет минуло с того дня, как я родился впервые, но до сих пор я видел лишь покорных рабов да закованных в цепи узников.
Я обошел всю землю, был на Востоке и на Западе. Я странствовал в тени Жизни и при ясном свете ее. Я был свидетелем того, как нации и народы выходили из пещер и воздвигали дворцы. Но до сих пор я видел только спины, согнувшиеся под тяжкой ношей, только руки в оковах да колени, преклоненные перед идолами.
Я шел за человеком от Вавилона до Парижа, от Ниневии до Нью-Йорка. И всюду видел на песке следы оков рядом со следами ног и слышал, как леса и долины вторят стенаниям поколений и веков.
Я видел дворцы, храмы науки и святые места. Я останавливался перед тронами, кафедрами и алтарями. И я видел, что везде рабочий человек – раб дельца, делец – раб воина, воин – раб правителя, правитель – раб жреца, жрец – раб идола, а идол этот вылеплен демонами из праха и водружен на гору человеческих черепов.
Я входил в дома богатых и сильных и в лачуги бедных и слабых. Я бывал в покоях, украшенных слоновой костью и золотом, и в хижинах, где обитали призраки отчаяния и ощущалось дыхание смерти. И я видел, как младенцы с молоком матери всасывают рабство, как мальчики одновременно учатся грамоте и покорности, как девочки надевают платья на подкладке из повиновения и смирения, как женщины спят на постелях послушания и безропотности.
С поколениями людей шел я от берегов Ганга к берегам Евфрата, к устью Нила, к Синайским горам, на площади Афин, к храмам Рима, узким улочкам Константинополя, кварталам Лондона. И я видел, что рядом со славой и величием всегда шествует рабство. Я видел, как юношей и девушек закалывают на алтарях и называют рабство Богом; как льют в честь рабства вина и благовония и называют его царем; как курят фимиам перед его изваяниями и называют его пророком; как преклоняют пред ним колени и называют его законом. Люди сражаются и убивают друг друга во имя рабства и называют это патриотизмом; они покорно склоняются перед ним, называя его земной тенью Бога; повинуясь его воле, они сжигают свои дома и селения и называют это равенством и братством; они отдают рабству все свои силы и время и называют это богатством и торговлей...
У рабства много имен, но сущность всегда одна, множество форм, но неизменное содержание. Рабство – извечная болезнь с разными признаками; дети получают ее от родителей вместе с дыханием жизни; века бросают ее семена в почву веков точно так же, как одно время года пожинает плоды другого.
Удивительные и странные виды рабства встречались мне на пути моем. Я видел Слепое рабство. – Оно накрепко связывает жизнь сегодняшнюю с жизнью прошлой, оно заставляет души людей склоняться перед традициями далеких предков, оно наполняет их молодые тела духом старого, превращая их в свежевыбеленные склепы, полные тлена и праха.
Немое рабство. – Оно привязывает мужчину к ненавистной ему жене и бросает тело женщины на супружеское ложе, к мужу, который ей отвратителен, и обоих их безжалостно попирает нога жизни.
Глухое рабство. – Оно принуждает человека следовать вкусам толпы, окрашиваться в ее цвета, надевать угодные ей одежды; оно превращает его голос в эхо, а его тело – в тень.
Хромое рабство. – Оно заставляет сильных склоняться перед обманщиками, оно подчиняет их волю прихотям честолюбцев, превращая их в машины, которые можно одним движением руки пустить в ход, остановить или сломать.
Седое рабство. – Оно низвергает души детей с заоблачных высот в пропасти горя, где нужда соседствует с невежеством, а унижение – с отчаянием, где они растут в страданиях, живут в преступлениях и умирают в пороке.
Криводушное рабство. – Оно ценит вещи не по стоимости, называет их неверными именами; оно зовет мошенничество прозорливостью, болтовню – ученостью, слабость – кротостью, а трусость – гордостью.
Согбенное рабство. – Оно с помощью страха заставляет двигаться языки слабых людей, и они говорят то, чего не чувствуют, высказывают желания, которых у них нет, и становятся точно тряпки, которые по своей воле сворачивает и разворачивает рука нищеты.
Горбатое рабство. – Оно правит одним народом по законам другого.
Чесоточное рабство. – Оно неизменно возводит на трон царских детей.
Черное рабство. – Оно клеймит позором ни в чем не повинных детей преступников.
И рабство перед рабством. – Это сила инерции.
Когда же я устал идти вслед за поколениями, когда мне наскучило смотреть на шествия народов и наций, я сел в одиночестве в долине теней, где скрываются призраки прошлого и ждут своего часа духи грядущего. И там я увидел призрак, который брел одиноко, пристально глядя на солнце. Я спросил:
– Кто ты? Как твое имя? Он ответил:
– Имя мое – свобода.
– Где же твои сыны? – спросил я. В ответ я услышал:
– Один погиб на кресте. Другой умер, сойдя с ума ( Nitsche... A.B). А третий еще не родился.
И призрак исчез в тумане.

[Speedy Gonzales]

allah akbar

[acid]

Воистину акбар.