Нацизм и психология масс

[Ashuna]

Само по себе уничтожение шести миллионов людей кажется деянием, превосходящим меру человеческого разумения. Оно поражает воображение и порождает тревожные вопросы о природе человека и общества. Холокост исследуют не только историки. Различные аспекты этой трагедии изучаются с точки зрения психологии личности и общества, социологии и политологии, философии и теологии как иудейской, так и христианской.


Жертвы и палачи

Концлагеря, создание которых было начато сразу же после прихода нацистов к власти, ярко отражали облик тоталитарного государства. Они являлись неотъемлемой частью его идеологической и организационной сущности, служа важным оружием власти.

Один из основоположников гуманистического психоанализа Виктор Франкл, автор книги «Человек в поисках смысла», сам бывший заключенный, так пишет о психологии жертвы:
«Все, что не имело отношения к усилиям человека выжить и к его усилиям помочь выжить своим ближайшим товарищам, теряло всякое значение. Все было принесено в жертву во имя этой цели. Душевные потрясения, выпавшие на долю людей, приводили к тому, что в своем смятении человек утрачивал точку опоры и все его моральные принципы ставились под сомнение. В том мире, в котором он существовал, жизнь и достоинство человека больше не имели никакой цены; в этом мире человек был лишен собственной воли и подлежал уничтожению (но прежде его следовало эффективно использовать — то есть выжать до последней капли его физических сил); в таком мире в итоге личные моральные ценности утрачивали всякое значение. Заключенный концлагеря, который не в силах был сделать последнее усилие во имя сохранения своих нравственных принципов и своего достоинства, в конце концов терял ощущение самого себя как человеческой личности, как существа мыслящего, свободного духовно и сознающего собственную человеческую ценность. В таком состоянии он воспринимал самого себя как частицу огромной массы людей: существование его скатывалось до уровня существования скота. Людей перегоняли, как скот, с места на место; иногда собирали всех вместе, а иногда разъединяли, подобно стаду овец, лишенных разума и собственной воли. Со всех сторон их окружали своры собак, прекрасно обученных всевозможным способам садистских пыток. Стадо неустанно подгонялось спереди и сзади при помощи окриков, пинков и побоев. А нас, стадо, заботили лишь две вещи: как увернуться от ужасных собак и каким образом добыть хоть немного еды. Подобно перепуганным овцам, сбивающимся в кучу посреди стада, точно так же каждый из нас пытался попасть в середину общей людской массы. Это увеличивало наши шансы спастись от ударов охранников, шагавших по обеим сторонам колонны, спереди и сзади нее. Место посередине имело еще одно преимущество: оно давало нам укрытие от жестокого ветра. И потому заключенные, попросту говоря, бросались в толпу людей в отчаянной попытке спастись. Делалось это автоматически в каждом из подразделений. Но в некоторых случаях эта попытка осуществлялась сознательно, являя собой пример одного из важнейших законов самосохранения: не выделяться! Заключенные всегда изо всех сил старались не обращать на себя внимания эсэсовцев.
Из опыта лагерной жизни мы видим, что человек свободен в выборе своих действий. Имеется множество примеров, среди них примеров истинного героизма, которые доказывают, что можно пересилить равнодушие и переступить через злобу. Человек способен сохранять последние остатки своей нравственной независимости и свободомыслия даже при таком ужасающем угнетении души и тела.
Мы, прошедшие через концлагеря, помним тех, кто переходил от барака к бараку, подбадривая остальных, делясь с ними своим последним куском хлеба.
То, как они выносили свои страдания, служило примером силы человеческого духа. Именно в этой нравственной свободе — той свободе, которую никто не в силах отнять у человека, — и заключается цель и смысл жизни.
Подобно тому, как прилюдно отправлялись естественные надобности, так же публично выставлялась и нагота. В лагерь следовало входить нагишом, более того — не только раздетыми и разутыми, но и с обритыми головами и телами. Наверное, точно так же поступают или поступали с новобранцами, прибывшими в казарму; однако в лагере всех брили каждую неделю, а нагота была общей для всех и выставлена на всеобщее обозрение. Это повторялось каждый раз и преследовало определенную цель. Это тоже было насилием, и его мотивировали необходимостью (ведь ясно, что для того, чтобы помыться или пройти медосмотр, необходимо раздеться), но в данном случае зло заключалось в чрезмерной и излишней многократности телесного обнажения. В течение дня в лагере заставляли раздеваться бессчетное количество раз: для проверки на вшивость, для обыска, для осмотра на выявление чесотки, для утреннего умывания. И, кроме того, для периодических селекций, на которых «комиссия» решала, кто еще способен работать, а кого следует уничтожить. Нагой и босой человек чувствует себя так, как будто у него обнажены нервы и сухожилия, — он представляет из себя беззащитную добычу. Та грязная одежда и грубые башмаки на деревянной подошве, которые выдавались заключенным, были хотя и слабой, но защитой, и без них нельзя было существовать. Человек, лишенный одежды и обуви, превращается в собственных глазах из человеческого существа в червя — голого, медлительного, поверженного на землю. Он сознает, что в любой миг может быть раздавлен. Именно потому, что лагерь является отлаженным механизмом, цель которого заключается в превращении нас в животных, — именно поэтому нам нельзя становиться животными. Даже в таком месте можно выжить: чтобы рассказать об этом другим, чтобы оставить свидетелей того, что здесь происходило. А для того, чтобы выжить, необходимо спасти главное — сохранить свой человеческий облик».

Мы постарались понять, как люди превращались в жертв. Но не менее важен другой вопрос: как другие люди превращались в палачей? Как почтительные сыновья, любящие мужья, заботливые отцы становились эйхманами и докторами менгеле? Что позволяло им наглухо отгородиться от страданий тех, кого они мучили, истязали, убивали? Как любовь к близким, к детям, к домашним животным могла сочетаться с невероятной жестокостью по отношению к заключенным? Исчерпывающий ответ на этот вопрос не под силу психологу. И все же попробуем пролить некоторый свет на эту проблему, обратившись к работе известного американского психолога, профессора Стенфордского университета Филипа Зимбардо. Всемирная известность пришла к Зимбардо в начале 70-х годов в связи с его знаменитым «тюремным экспериментом». Чтобы проверить, как влияют на личность ее социальные роли, ученый организовал своеобразную игру «в тюрьму». Двадцать четыре студента, добровольно согласившиеся участвовать в эксперименте, были по жребию разделены на «тюремщиков» и «заключенных» и стали выполнять эти роли в оборудованной на факультете «тюрьме». Вначале все было откровенно условно. Но уже на второй день молодые люди начали играть всерьез. «Заключенные» предприняли попытку бунта, после чего «тюремщики» применили силу. Это разобщило первых и сплотило вторых. «Заключенные» почувствовали себя одинокими, униженными и подавленными, а некоторые «тюремщики» стали не только наслаждаться властью, но и злоупотреблять ею. На шестые сутки эксперимент был прекращен, потому что все были травмированы и даже сам Зимбардо почувствовал, что начинает принимать интересы своей тюрьмы слишком всерьез.

Требования социальной роли оказались сильнее, чем моральные императивы и представления индивида о самом себе. Одним из самых жестоких «тюремщиков» оказался тихий и застенчивый парень: ему казалось, что «заключенные» над ним смеются, и именно это побуждало его к строгости, из которой вырастала ненависть.
Мы видим, как под влиянием социальной роли, социальной ситуации резко меняются мысли, чувства и поведение. Для участия в эксперименте были отобраны люди с нормальными показателями по всем предъявленным им психологическим тестам, однако, проведя всего несколько дней «в тюрьме», они начали вести себя странным, ненормальным образом. «Надзиратели», поначалу просто властные, стали относиться к своим «заключенным» жестоко, порой садистски. «Заключенные» реагировали на эту демонстрацию власти дезорганизацией поведения, ощущением беспомощности и в конце концов — тупой покорностью всем требованиям. Эксперимент, рассчитанный на две недели, пришлось прервать из-за происшедшей в «тюремных» условиях драматической трансформации личности и моральных ценностей испытуемых. Как же стало возможным, что эти люди, распределившие роли «надзирателей» и «заключенных» по жребию, так легко перевоплотились в них? Ведь их никто к этому не готовил. Что же говорить о ситуации реальной тюрьмы, реального концлагеря.
Высокий уровень социализации, свойственный немецкому народу, обернулся своей изнанкой. Приняв из рук Гитлера преступную социальную роль, исполнители его воли сами легко становились злодеями.

Участниками эксперимента Зимбардо были молодые американцы, воспитанные в духе свободолюбия и независимости, гуманизма и уважения к правам человека. Что же говорить об обществе, еще не до конца освободившемся от оков тоталитаризма, об обществе, в котором не окружены достаточным уважением важнейшие гуманистические ценности, где ослаблены устои закона и расшатана народная нравственность? Появись завтра новый Гитлер и брось он свой клич темным силам, в которых нет недостатка, что станет с этим обществом, за кем оно пойдет?

Тревожно становится на душе, когда оглядываешься вокруг, когда заглядываешь в собственную душу. Кажется, что фашизм осужден и скомпрометирован навсегда. И в то же время ясно видишь, что в любую минуту он может воскреснуть. И тогда общество снова разделится на палачей и жертв, не оставляя иной альтернативы.


http://www.ort.spb.ru/nesh/njs9/kopylen9.htm

[Agregat]

Мне тоже не особо много, но мне нравится...